Пушкинское информагентство

Возьми газету бесплатно

Яндекс.Погода

воскресенье, 26 сентября

пасмурно+9 °C

Сейчас в эфире

Радио-1 Подмосковье

Иван Григорьевич ФОМИЧЁВ: «Молотов сказал, враг будет разбит – эти слова были с нами до конца войны»

30 апр. 2020 г., 11:43

Просмотры: 1485


Незадолго до юбилея Великой Победы мы встретились с участником Великой Отечественной войны Иваном Григорьевичем Фомичёвым, который сразу после войны переехал в Клязьму, где проживает и сейчас. Он рассказал нам, как в 17 лет впервые попал под обстрел, был командиром артиллерийского орудия, отдавал приказы тем, кто был старше него в несколько раз, и служил в Сталинской дивизии. Для меня это было похоже на кино про войну – кровь, холод, и голод…

 

«Мы не знали, что такое война, но хотелось всё узнать»

– Иван Григорьевич, вы помните своё 22 июня 1941 года?

– Это было воскресенье, все спали, отдыхали. В десять утра нам сказали, что по радио будет выступать Вячеслав Молотов – министр иностранных дел. Раньше руководители никогда по радио не выступали – их можно было услышать только в залах, где шли съезды и конференции. После этого сообщения все сразу всполошились и вышли на улицы – там работал громкоговоритель. Сообщили, что немцы порвали договор и вероломно пересекли нашу границу, что бомбят Киев. Молотов сказал, что победа будет за нами, враг будет разбит. Эти слова были с нами до самого конца войны.

– Вы испугались?

– Я мальчишкой был – мне было 17. В нас, наоборот, росло сильное чувство патриотизма. Мой отец был на фронте в Первую мировую войну и, глядя на меня, говорил, что Ванюшка пойдёт на фронт, начнёт лезть, героизм показывать и погибнет. Боялся за меня. Мы не знали, что такое война, но хотелось всё узнать. Молодёжь не волновалась. Но вот когда мы коснулись боя… Все поняли, что война не шутка, это страшное дело.

– Когда вы узнали, что такое война? Как попали на фронт?

– Я жил в Москве, по возрасту меня на войну ещё не брали. Когда немцы подступались к столице, нас, 5 тысяч ребят разных возрастов, собрали в школе на Стромынке. Мы пешком отправились из Москвы на восток. Нас хотели сохранить, чтобы мы не попались к немцам первые. Мы же были не подготовлены к войне, поэтому были бы как живой материал.

Только мы вышли на шоссе Энтузиастов, начался обстрел. Немцы обстреливали эту дорогу, потому что знали: по ней уходят люди на восток – спасаться. Мы тут же залегли. Потом встали и пешком пошли по нужному адресу в Горьком. Дошли до Владимира. Все были в своей одежде, без формы. Потом нам сказали: «Добирайтесь сами, как хотите, потому что командование не способно ни разместить, ни посадить в машины – транспорта нет». Кто как добирался. Добрались до Чаадаева в Ивановской области. Рядом, в трёх километрах, была деревня Степаньково, где находился 31-й запасной полк. Там нас подучили, сформировали.

В декабре направили в Москву. Рядом с инженерной академией Жуковского есть общеобразовательная школа, в ней нас расположили на четвёртом этаже, переодели в военную форму. Зима была лютая – 42 градуса мороза. Нас обули в прекрасные валенки, дали ватные брюки, телогрейку, сверху шинель, рукавицы, шапку-ушанку – очень хорошо одели.

 

«Немцы назвали нас Сталинской дивизией»

– В какие войска вас определили?

– Из нас сформировали батальон, который равнялся по военному снаряжению полку. Полк – большая единица, в полку несколько батальонов. У нас был отдельный пулемётно-артиллерийский батальон. В нём даже не было пехоты, была только рота автоматчиков. Остальные все – артиллерия, миномёты. Боевое оснащение очень богатое. Нас поставили для того, чтобы в случае прорыва немцев мы сразу оказались на месте, и облегчённый батальон ринулся бы в бой.

– Когда вы в первый раз ринулись в бой?

– Скажу про первый самый страшный бой – его мы приняли при форсировании Днепра перед Смоленском. Я был артиллеристом-противотанкистом, моя артиллерия – 45-миллиметровая маленькая пушечка. Весила около тонны – 800 килограммов. Её везли две лошади, а сами мы шли пешком. Те, кто тянул орудие машиной, очень страдали: немцы слышали звук машины за километр. А мы могли подъезжать на лошадках вплотную – 100-200 метров. Пушку отцепили, лошадей увели, а сами могли уже стрелять. При форсировании Днепра тяжело. Мы еле справились. А я был командиром орудия, и за этот успешный бой меня наградили орденом Славы – он на тот момент только вышел.

Немцы, видя такое грозное оружие, – наш батальон был сильно укреплён – назвали нас Сталинской дивизией. После того сражения они откатились на много километров назад. Вели нас Рокоссовский и Жуков. Перед Смоленском нас разделили. Мы пошли севернее Смоленска, командовал нами Черняховский – 35-летний генерал армии, самый молодой генерал. Мы шли севернее Смоленска, севернее Минска, севернее Варшавы и вышли к Кёнигсбергу, там мы закончили бои.

– Что вам ещё запомнилось во время войны?

– Эпизодов было много. Помню, немцы стоят. Мы их не трогаем пока. Ночью подошли вплотную к ним, копаем окопы. Надо копать ровик так, чтоб пули летели выше нас. Пушку окапываем, чтобы она глубже была, и ждём следующей команды. Подъезжает большая артиллерия – огромнейшая пушка, 307 миллиметров. Эти пушки начинают стрелять по траншее немцев – до тех пор, пока не выбьют. Иногда час, два и три. Потом мы поднимаемся и двигаемся на немцев. Часто бывает, что продвигаемся вперёд, а один или два немецких пулемётчика оставлены специально – не дают подниматься нашим. Тогда обращаются ко мне как к командиру орудия: «Слушай, ну помоги нам избавиться от них». У меня орудие как снайперская винтовка – с одного выстрела останавливаем работу немца. Так мы и продвигались.

Бои были разные. Потому что в течение четырёх лет мы продвигались то быстро, то медленно. Как-то раз надо было двигаться в горку. Немец положил нас – нельзя встать. Лежим в валенках, ноги примерзали! Двигаться никак не могли. С большим усилием тогда преодолели немцев. Когда стали разуваться, не могли портянки оторвать от валенок, ноги наши примёрзли.

– А в тылу у фашистов были?

– Это было в Беларуси. Немцы отступали. И нам надо было дорогу, по которой отступали, обойти с тыла и перерезать им путь. Нас поручили одному батальону. И было две пушки – моя и 76 миллиметров. Двигаемся ночью. Мы прошли очень много километров, чтобы нам зайти в тыл к немцам. Зашли. Опушка леса, с левой стороны деревушка. В этой деревушке как раз стоят немцы. Через какое-то время немецкие повозки поехали. Наша разведка не выдержала, выстрелила. Начался бой. В это время из сарая в деревне выползает танк. Мы уничтожили тот танк с первого снаряда, а пехота побежала по полям, рассыпалась. Никакой организованности! Много перебили, уничтожить всех не удалось. Но мы перерезали путь отступления немцам. В этом бою снова получил награду.

Когда обходили кругом ту дорогу, один парень около сорока лет рассказывал о своей жизни – как женился, как жил, как ребятишки у него появились. Так подробно рассказывал. А мы всё идём, слушаем, он тихонько говорит. Когда пришли на место, он вырыл ровик с другом со своим, сидели так, чтобы голова была скрыта, а ноги к ногам. В этом бою разрывается мина у него на груди – от него ничего не осталось. Мы подумали, что он как бы дал исповедь, рассказал всю жизнь. Будто чувствовал, что живёт последние минуты, и надо хоть кому-то передать своё состояние.

 

«Ну, поголодаем немножко…»

– Все ваши истории трагичны… Не было ли каких-то историй, которые не заканчиваются смертью?

–  Да, был у нас один «мудрый» солдат, татарин по национальности. Все вырыли ровик, а он поленился. Нашёл бугорок и прокопал его вглубь. Голову спрятал, себя спрятал, а ноги-то видны. Кончился бой. Ищем и не находим его. Смотрим – ноги болтаются, а он кричит. Его засыпало там песком и глиной. Вытащили и говорим: «Вот, захотел полегче, рыл бы как все».

– Как отдыхали между боями?

– Бывал отдых длительный, а бывал короткий. Отдыхали долго, когда наши стояли в обороне долгое время. Ни немцы не отступали, ни мы не наступали. Однажды вот так надолго расположились в землянке, замаскировались. Нам пищу приносили только ночью. Мы поедим – и вся наша еда. На день иногда что-то оставалось, а нет – так нет.

Однажды ползёт к нам старшина, залез в землянку и заплакал: «Ко мне в бак попал огромный осколок, всё вытекло, я вам ничего не принёс из еды». Мы ему: «Да ладно, успокойся, да что мы, не проживём? Ну, поголодаем немножко». Он бак носил, как рюкзак за плечами. Справились.

– А чем кормили?

– Приносили суп, перловую кашу на второе. Всем надоела та каша, но надо есть. Говорят, что она калорийная. Иногда компот, давали, но редко. Кормили хорошо, мы наедались.

Когда мы пошли к Днепру в первый раз, мы шли по Варшавскому шоссе. С правой стороны – болото, с левой стороны – болото, а дорога на возвышенности. Там, где сообщаются два болота, положена большая труба. Немцы её взорвали, дорогу не переедешь. Нашли ка­кие-то брёвнышки, переехали с пушками. А продукты нам доставить не могут. Потом наши пытались сбросить с самолёта, а продукты попадали в воду, их оттуда не достать. Недельку нам давали сухарь на день. Но пережили мы спокойно, знали, что пойдём в бой и получим там продукты.

Пришли в одно место – стоит сгоревшая деревня. Ночью пошли искать, не закопано ли что-нибудь. Нашли мешочек ржи. Начали варить и не доварили. У всех животы заболели, все кричат. Думаю: «Боже мой, меня расстреляют за это!». Рожь в желудке разбухает. Оказалось, её варить надо десять часов. Ну, ничего, потом посмеялись, превратили в шутку.

– Какое самое светлое воспоминание о тех годах у вас осталось, если можно так говорить о войне?..

– Проходили мы Беларусь, надо идти через лес. В лесу поляна, там деревня. И деревня нетронута! Немцы к ним боялись ходить – кругом лес. Зашли, а там вечерок – танцуют ребята и девочки. Один парень играет на немецкой гармошке. А я тоже играл, но на русской. Беру и начинаю играть. Все танцуют. Так хорошо мы провели вечер!.. Было очень приятно, что попали в деревню, где не было войны, хотя шла середина войны.

– С немцем разговаривать не приходилось?

– Мы находились от немцев в 300 метрах всего. Разговаривали с ними. Они кричат нам: «Сталин капут!», а мы им: «Гитлер капут!». Просто говорили. И кто-то из них выстрелил. Как они начали его ругать: мол, зачем, мы хотели поговорить, а ты стреляешь.

 

«До сих пор «Тёмная ночь» моя любимая песня»

– А друг с другом много разговаривали, у вас появились друзья на войне?

– У нас была большая дружба, артиллеристы были как родные братья. Это нас очень сближало, никогда не было ни ссоры, ни драки. Друг друга любили, ни в чём не отказывали, помогали во всём. Штаб знал об этом и прислал таджика. Высокий парень, он плохо говорил по-русски. Его специально к нам прислали, потому что у нас был коллектив, это в пехоте был каждый сам за себя. А у нас все должны участвовать, когда пушка воюет. Никто свободным не бывает, все заняты своим делом. Мы идём в бой, новому пареньку надо сказать про снаряд. Но он не понимает. Потом его забрали, потому что поняли, что так нельзя, у нас такое ответственное дело, тем более у нас должно быть на каждую пушку пять человек, а бывает два-три. Кто погиб, кого ранило… У нас были потери.

Траншея, в которой маскируемся, – это такое углубление, что человек не виден. В одном месте была ступенечка и окошечко в земле, чтобы видеть, что происходит. Пришёл молодой офицер, лейтенант, только что его прислали. Ему всё интересно. Он поднялся на ту ступеньку, снайпер раз – и в лоб. У нас был траур. Прислали молодого лейтенанта, пришёл воевать, а ему – с первого раза…

Ещё у меня был ездовой, который управлял лошадьми. Его задача была отцеплять лошадей и вести в тыл. Он их прятал, чтобы под обстрел не попасть. Парень был очень хороший. Часто пел нам «Тёмную ночь», а мы ему тихонечко подпевали. Как-то мы остановились, отправили их в тыл – два водителя и четыре лошади. Они приехали, остановились в овраге. А вокруг деревья. Вдруг на дереве рвётся снаряд и всех – насмерть. Лошадей-то мы нашли... А парень, который пел… Как мы его любили!.. Он мог в любых ситуациях найти выход, выручал. Очень доброжелательный человек. До сих пор «Тёмная ночь» моя любимая песня, иногда слёзы наворачиваются, когда слушаю. Мы звали его Шалашик – по фамилии Шалашов.

– У вас были ранения?

– Меня ранило в Кёнигсберге в конце войны, когда вошли в город.

Город был укреплён фортами – сараи огромные с двухметровыми бетонными стенами. Там окошечки для пушек. Вокруг водный канал – танк не проедет. Заграждение, минное поле. К нему подобраться трудно. Наши пробовали бетон бомбить. Бросили бомбу, она ничего не сделала. Пришлось нашим ребятам брать 15 человек-смельчаков для разведки. Охрану сняли. Пробрались через канал, раскрыли ворота. А там пять человек спали в рубашках, кальсонах – как дома. Наши крикнули: «Хэндэ хох». Они все вскочили, руки вверх. Один немецкий капитан сумел выстрелить – застрелил нашего одного, тоже капитана. Вот таким образом мы вошли в Кёнигсберг. И на улицах прекратились бои.

Оказывается, Рокоссовский сумел зайти с другой стороны и устроить мир. А фашисты преспокойно ушли, им разрешили. Там есть коса, по той косе им разрешили уйти, за ними приплыли пароходы и увезли их в центральную Германию. Так город стал нашим и превратился в Калининград.

Так вот, когда мы вошли в город, стали смотреть по карте, куда продвинуться. Разрывается снаряд – одного меня ранит в голову, в висок. И отправили меня в госпиталь.

Ранения именно в нашем подразделении были, но смертельный случай – только один, когда мы были на реке Нарев в Польше. Ночью мы подъехали близко к немцам. Они были на высоком берегу, а мы на низком. Мы все в белых халатах, на пушку надели простыню, чтоб она от нас не отличалась. И в одного солдата – прямое попадание пули насмерть. Мы не могли его поднять, взять с собой – это не наше дело. Наше дело – двигаться вперёд. Очень сожалели, что не можем похоронить товарища. Тут же идёт похоронная комиссия, они подбирают. Раненых увозят, убитых убирают.

– Было страшно?

– Конечно, страшно было... Всё время… Однажды ложились спать в землянке, она сверху накрыта брёвнами, землёй засыпана. И разорвался снаряд у нас над головой. Брёвна разбросало, а мы остались живы. Потому что всё время ждёшь самого плохого.

Один парень у нас дежурил, мы все в землянке лежим, а один должен быть дежурным. Только он отошёл назад, в том месте, где он стоял секунду назад, разорвался снаряд. Думал в такие моменты: «Боже мой, как человек спасся?..»

Немцы над нами ещё иногда издевались. Когда мы стояли в обороне, они устраивали методическую стрельбу: в одно и то же время стреляли в одно и то же место. Пройти по дороге там нельзя, там летят осколки. Как только настаёт время, мы все нарочно смотрели на часы – летит снаряд.

Всё равно Победа была за нами!

«Никто не накажет, кончилась война!»

– Где вы встретили Победу?

– Как раз в госпитале. Я уже почти выздоровел, и вдруг сообщение – кончилась война. Я выскочил на улицу, выхватил у парня автомат и запустил вверх. Он мне: «Да меня накажут!» Я кричу: «Никто не накажет, кончилась война!». Там мы Победу не отмечали.

Меня потом направили в 31-й запасной полк, а оттуда в свою часть на свою должность. Война кончилась, а домой меня не отпустили. Молодой был, а обучать новых должен же кто-то. Наша кадровая армия почти вся погибла... Девять месяцев ещё служил. Нас направили на Украину, там, в школе, мы расположили наших солдат. Я жил в квартире и ходил к ним как на работу. Звания офицерского я не имел, но так как занимал должность офицерскую, то меня приравнивали к офицерам – и по зарплате, и по другим условиям. В феврале 1946 года я вернулся домой.

– А в Пушкино как попали?

– Приезжает ко мне в 47-м году знакомый: поедем, говорит, со мной в Клязьму, мы организуем там детский дом, ты нам нужен. Я в недоумении, но поехал. В Клязьме на Гоголевской улице, в доме 48, я, мой знакомый и директор сделали детский дом для музыкально одарённых детей, чьи родители погибли на войне. Таких детей для нас специально отбирали. У нас была своя музыкальная школа, там они оканчивали четыре класса, а потом мы отправляли их к военным. Они становились военными дирижёрами. Так стал работником детского дома, потом работал в детских интернатах. В Клязьме же познакомился с девушкой и женился. Всю жизнь воспитывал детей, проработал 40 лет и ушёл на пенсию.

– Дети слушались вас, такого молодого?

– Слушались, а как же. У меня какой опыт был! Я в войну работал со взрослыми людьми. Я в 18 лет разговариваю с человеком, которому пятьдесят. Надо не обидеть и приказать так, чтобы выполнил.

В Клязьме у директора выходной. Я беру сто ребятишек, вывожу на поляну, они играют, потом веду их обратно. И никаких скандалов. Положено на такое количество детей хотя бы три воспитателя, но их негде было взять. И вот мы с директором по очереди так работали – со всеми ста детьми.

Потом я учился, кончал дополнительные курсы по воспитанию детей школьного возраста. Никогда не повышал голос на детей.

– Как сейчас отмечаете День Победы?

– Я сейчас весело отмечаю Девятое мая. Каждый год я ходил к памятнику в Клязьме, всегда выступал. Маленькую речь о войне, но обязательно произносил. В школы ходил беседовать. С каждым годом становится всё меньше ветеранов, а в том году я уже был один у памятника.

В Доме культуры в прошлом году была встреча с юностью, где дети рассказывали, как шла война. Мне сказали, будут участники войны. Думаю, как хорошо, встречу ребят, мало ли, вдруг кого узнаю. И вот рассказывают, как освободили один город, другой в Московской области. Всё закончилось. Выходит ведущая на сцену и говорит: «Вы знаете, у нас в зале присутствует участник войны – Иван Григорьевич». Я встаю. Оказывается, был только я один там. Я был удивлён. Ко мне стали обращаться с просьбой ответить на вопросы – столько человек. Но я не смог ответить: сказали, что сейчас уже будет другое мероприятие. А я ждал, что встречу кого-то, а вдруг попадётся друг, который рядом воевал… Но молодёжь встретила меня со всей душой.

 

«Когда я вырасту, расскажу своим детям, что видел живого ветерана»

– Наверно, всегда внимательно разглядывают ваши награды…

– Были на Поклонной горе как-то в праздник Победы, ко мне подходили люди и просили посмотреть мои награды – теперь они уже редкие. И все – боевые. Есть орден Славы, три ордена Отечественной войны, «За боевые заслуги» I степени, орден Красной звезды…

– Фотографий военных лет не осталось?

– У меня только одна военная фотография: на ней я стою с двумя командирами. Я всегда был на передовой – там ни журналистов, ни фотографов. Нам некогда было фотографироваться. С передовой не сходишь, нельзя нам аплодировать.

– Что с высоты вашего опыта можете пожелать современным детям, молодёжи?

– Сейчас большой разрыв между школой и домом. Подростки катаются на железной дороге, на поездах, прыгают со смертельно опасных гор. Это всё, считаю, недостаток внеклассной работы. Нужна связь школы с родителями. Если учитель будет знать, как живёт ребёнок дома, легче будет наладить связь. Нужны бесплатные кружки – сейчас бывают бесплатные, но часто то, что предлагают, детям неинтересно. Не особенно учитывают желание детей. А дети сами должны идти в эти кружки.

Желаю им, чтобы дети и молодёжь берегли свою жизнь, она очень ценная. И чтобы знали свою историю. Чтоб они знали, что была война. А то говорят, что это наши напали на Гитлера. Ну как же так? А знают историю – гордятся своей страной и тем, что мы победили, что страна наша была права. На одной из моих встреч в библиотеке со школьниками мальчик, ему меньше десяти лет, сказал: «Когда я вырасту, я расскажу своим детям, что видел живого ветерана, я его слышал!» Как не говорить им о войне?

Сейчас пока не могу никуда ходить. Полгода назад сломал бедро, теперь только сижу. Говорили, что быстро срастётся, но пока сижу. Нужен хороший инструктор по ЛФК – лечебной физкультуре. Очень хочу встать.

*    *   *

Очень просим помочь найти для Ивана Григорьевича инструктора по ЛФК, чтобы разработать сломанную ногу. И ему, и нам хотелось бы, чтобы и после 75-летия Великой Победы он снова был в строю – на своих ногах. Тогда традиция поздравлять с праздником Победы у памятника павшим героям не прервётся…

Беседовала Анна КОРНИЛОВА, Фото Николая ИЛЬНИЦКОГО

Обсудить тему

Введите символы с картинки*